РУССКИЕ НА ВОСТОЧНОМ ОКЕАНЕ: кругосветные и полукругосветные плавания россиян
Каталог статей
Меню сайта

Категории раздела

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Друзья сайта

Приветствую Вас, Гость · RSS 17.12.2017, 01:16

Главная » Статьи » 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П. » 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ «СЕНЯВИН». ГЛАВА 7. (ПРОДОЛЖЕНИЕ).
Плавание от Камчатки до острова Юалан. – Пребывание на этом острове. – Замечания о нем.


С раннего утра 17 декабря стали мы собираться в обратный путь. С вечера условились мы с Неной и Сипе, чтобы каждый из них сопровождал нас на своей лодке, которые нам были нужны для наших вещей. Казалось, что обе стороны друг друга понимали, и множество пауа (пудинг, о котором я уже упоминал), готовившееся ночью, считали мы доказательством, что хозяин наш собирается в дорогу. Но когда дело дошло до того, чтобы ехать, то мы с изумлением увидели, что ни один из приятелей наших не думает об исполнении своего обещания. Нены совсем не было, а Сипе нашли мы прилежно трудящимся над очищением золы из того дома, где мы жили, от нас же полученной железной лопатой, и нимало о нас не помышляющим. После многих настояний приказал он дать нам лодку пустую и сам скрылся. Мы, таким образом, вынуждены были, вместо большой свиты и большого запаса, отправиться домой с пустыми руками и в сопровождении одного только неизменного Каки.

Мы терялись в предположениях, чему приписать то, что мы называли изменой наших друзей, и неохотнее всего останавливались на мысли, что, может статься, обогащенные нами сверх надежды, более они не считали нужным о нас заботиться.[372]

Это расстроило наш план идти обратно через остров и заставило нас воспользоваться прежним путем, но на этот раз избежали мы неприятной ходьбы по коралловому берегу, простирающемуся от Леллы к северу, проехав каналом, идущим от губы Леллы почти до самой северной оконечности. Канал этот извивается между романтическими боскетами ризофор и соннераций, и, если бы мутная соленая вода могла хоть на минуту обратиться в прозрачный источник, ничто не могло бы быть прелестнее этого места. Юросы селений, мимо которых мы проезжали, по обыкновению встречали нас с приношениями; а один из них, Каки (уже третий), из селения Петак, последовал за нами. Перетащив лодки через перешеек около 100 сажен шириной на северную сторону, продолжали мы путь вдоль берега и к обеду прибыли на шлюп.

Оба Каки с нами обедали. Петакский, отличавшийся особенной живостью и веселостью, ел и пил все с большим аппетитом. Старый Каки повел его по шлюпу и все ему объяснял и рассказывал, пока тезка его пришел в такое восхищение, что стал бранить без милосердия дома всех юросов в Лелле, начиная с дома Тогожи, говоря, что в них, к чему ни прислонишься, замараешься, здесь же все так чисто, так гладко.

Весь следующий день оставались мы в ожидании наших приятелей из Леллы, не будучи в состоянии помириться с мыслью, что они нас забыли. Наконец под вечер, видя, что никого нет, отправил я Легиака нарочным в Леллу объявить юросам, что мы через день отправляемся в море и что, если Тогожа хочет получить от нас свинью, а прочие – еще подарки, то чтобы не теряли времени.

19 декабря сняли лагерь наш с острова Матанияль и приготовили окончательно шлюп к походу.

Я ездил в Люаль на тук-тук сека, о котором мне с вечера еще Каки что-то очень много говорил: это было прощальное нам угощение. Обряд отличался от обыкновенного только большим количеством хлебных и других плодов. За этим все обитатели Люаля подносили мне прощальные подарки, состоявшие из рогожек, тканей, топоров и колец, которых накопился, наконец, целый воз. Все шло очень чинно и торжественно; один следовал за другим и говорил ту же фразу, в которой я понимал только слово «юрос». Каки представлял мне по очереди всех приносителей и называл, кому именно следует дать топор. В заключение вся компания с подарками и с оставшимися от праздника плодами проводила меня на шлюп.

Жена Каки изъявила желание видеть наше «оаку», чему я тем более был рад, что до сих пор ни одна юаланка не оказала нам этой чести, и старался убедить ее в этом намерении обещанием богатых подарков. Но, приехав на остров Матанияль, она раздумала; она не хотела ехать далее, уверяя, что, будучи беременна, не в силах взлезть на судно. Ни наши убеждения, ни убеждения самого супруга – истинные или притворные – не могли склонить ее. Мы подозревали, что приезд Нены был причиной такого непостоянства, ибо женщины обязаны оказывать юросам еще большее уважение, чем мужчины.

Старшина этот явился один и с пустыми руками и огорчил нас известием, что Сипе к нам быть не намерен; да и сам он оказывал большое нетерпение нас оставить и поминутно твердил о топоре, ему обещанном. Я приглашал его ночевать у меня, но он непременно хотел ехать на берег; но лишь только я на то согласился, как он переменил намерение и объявил, что остается у меня вместе с Каки – как будто хотел только убедиться, не намерен ли я его задержать. В следующий день (20 декабря) оба оставили нас, щедро одаренные и с обещанием прислать нам много плодов. Мы, однако, не дождались их лодок и только сделали последние наблюдения для хронометров, снялись с якоря и вышли из гавани – гораздо скорее и легче, чем входили в нее.

Нуждаясь, для связи описей наших, в осмотре восточной стороны острова, перешли мы туда на другой день и против острова Леллы, в самом близком расстоянии, легли в дрейф, в несомненной надежде скоро увидеть у себя кого-нибудь из наших приятелей. Но тщетно, мы видели их спокойно расхаживающими по берегу, по-видимому, нимало нас не замечая, и вынуждены были, чтобы не прерывать работы, продолжать наш путь.

Поутру 22 декабря, подойдя снова к порту Ла-Кокиль, отправил я Ратманова и Мертенса в Люаль к доброму нашему другу Каки, с тем чтобы вручить ему, для доставки главному их старшине, обещанное животное, которого я, сказать откровенно, не отправлял до сих пор в надежде получить от Тогожи соразмерный отдарок. Они возвратились около полудня. Не только Каки с семейством, но и все селение Люаль сбежалось к ним навстречу, изъявляя нелицемерную радость видеть их еще раз. Каки очень понятно объяснял, как ему по отбытии шлюпа было скучно; не было «оаки», не было домов на острове и пр. В уверениях этого доброго, почтенного человека не было, конечно, ни малейшего притворства. Я уверен, что он по нас будет скучать так же, как мы всегда с любовью и удовольствием будем о нем вспоминать. Во все время нашего знакомства не имели мы ни одного случая быть им недовольными; дружеские и самые искренние отношения не были прерваны ни на одну минуту; ни одного дня не проходило, чтобы он нам не доставлял хлебных и других плодов, и от него одного получили мы их, конечно, не меньше, чем от всех других вместе, зато и он отдарен нами несравненно более всех главных юросов. И теперь прислал он нам бананов и кокосов столько, сколько мог собрать наскоро. При прощании спрашивали все: не за женами ли своими едем и воротимся ли с ними через два дня?

Взяв на свое попечение присланную нами свинью, Каки с обычной основательностью расспросил, чем ее кормить и как с ней обращаться. Невзирая на знакомство с кошо, все старались держаться от нее в почтительном расстоянии. Желательно, чтобы надежда нас не обманула и полезное сие животное здесь размножилось. Тогда скажем, что мы не одними безделицами заплатили этому беспримерно доброму и любезному народу за его гостеприимство.

Теперь можем мы с неменьшим удовольствием сказать перед светом, что наше трехнедельное пребывание на Юалане не только не стоило ни одной капли человеческой крови, но что мы добрых островитян могли оставить с прежними неполными сведениями о действии огнестрельных орудий наших, которые они почитают назначенными только для убивания птиц. Что такое пуля, они не знают; если и «Кокиль» была столь же счастлива, как мы, то нежный слух их еще не был поражен грозным звуком пушечного выстрела. После двух посещений европейских кораблей! Не знаю, найдется ли подобный пример в летописях самых ранних путешествий в Южное море.

  Убрав шлюпку, наполнили мы паруса и покинули, наконец, интересный этот остров, оставивший нам самые приятные воспоминания.

Общие замечания об острове Юалане

Остров Юалан[373] имеет в окружности 24 мили. Середина его лежит, по нашим наблюдениям, в широте 5°19′ N и долготе 196°54′ W от Гринвича. Разлог между двумя горными массивами, простираясь поперек всего острова от запада к востоку, разделяет его на две неравные половины, из которых южная слишком вдвое больше северной. На последней возвышается гора Бюаш (1854 фута над водой) с круглой вершиной и постепенно во все стороны снижающимися боками. Южная половина отличается горой Крозер (1867 футов), протягивающейся гребнем от NW к SO; северная сторона горы крута, а вершина иззубрена. Вообще эта часть острова имеет много пиков, то отдельно стоящих, то купами, наподобие ослиных ушей. Один особенно приметный пик с правильной конической вершиной, обращенный к гавани Ла-Кокиль, назвали мы памятником Мертенса.

Северная половина острова окружена сплошным коралловым рифом, который, разрываясь против разлога, образует с обеих сторон острова по гавани: с западной – ту, в которой стояло наше судно, а с восточной – называемую островитянами Нинмолшон, а капитаном Дюперре по имени лежащего в ней островка – Леле.[374] Южную половину острова окружает гряда низменных коралловых островов, соединенных между собой рифами и образующих с берегом острова мелководную лагуну, по которой можно объехать вокруг всей этой части. Гряда эта перемежается около южной оконечности острова и оставляет место небольшой гавани, названной французами Порт Лоттен, который мы не осматривали.

Берег, защищенный рифом от ударов волн, окружен опушкой мангровых и других в воде растущих деревьев, образующих стену весьма густой и свежей зелени, которая необычайностью своей сначала нравится, но впоследствии однообразностью утомляет зрение. Опушка эта, отходящая от берега на большее или меньшее расстояние, не только делает невозможным определение настоящей его окраины, но беспрестанно изменяет вид острова, выигрывая со стороны моря то, что она теряет с береговой, путем осушения болота, служащего ей основанием и покрывающегося после растениями, более полезными.

Весь остров от моря до самых вершин гор, за исключением только острейших пиков горы Крозер, покрыт густейшим и, из-за множества вьющихся растений, почти непроходимым лесом. Вблизи жилищ лес этот состоит из хлебных, кокосовых, банановых и других плодоносных деревьев. Перешеек между обеими гаванями – единственное место, по которому можно переходить с одной стороны острова на другую. Расстояние тут не более 2/ миль, но дорога, из-за многих топей, неприятная, особенно после дождя.
На каждом шагу встречаются текущие с гор ручьи прекраснейшей воды. Изобилие их, сила и богатство растений и погода, испытанная нами в такое время года, которое в тропиках обыкновенно бывает сухим, свидетельствуют о необычайно сыром климате этой земли. Во все наше пребывание здесь не проходило ни одного дня без дождя, продолжавшегося нередко беспрерывно по нескольку дней. Мы промокали насквозь в наших палатках, и очень большого труда стоило нам сохранить инструменты от ржавчины и повреждения. Термометр стоял все время между +24 °C и +20 °C. Вместе с тем не могли мы заметить, чтобы климат этот был вреден для здоровья. Местные жители казались нам здоровой и крепкой породой людей, это может быть объяснено привычкой, но наши люди, не имея такой привычки и обязанные сверх того оставаться по нескольку часов по пояс в воде, все это весьма хорошо перенесли. При отправлении не имели мы ни одного больного, да и впоследствии имели их не более.

Селения, как вообще на островах замечается, расположены здесь чаще всего вдоль берегов, но с моря их мало видно, потому что они заслонены или грядой коралловых островков, или густой опушкой мангровых. Все селения обнесены каменными стенами, описанными выше, назначением которых является, конечно, отделение собственности; каждое имеет особенное название, распространяющееся и на округ, к нему принадлежащий.

Население Юалана можно считать до 800 душ обоего пола, кроме детей, которых было весьма много.

Старшины их, юросы, разделяются на два класса: главные, которым принадлежат все земли и которые все вместе живут на острове Лелле, и второстепенные, живущие по селениям. Мы не могли в точности исследовать степень зависимости и взаимных отношений этих двух классов. Каждый главный юрос имеет под собой несколько второстепенных. Последние оказывают такое же уважение первым, какое им простолюдины. Кажется, они весьма мало имеют собственности, независимой от главных старшин. Нередко вещи, им подаренные, оказывались через минуту в руках последних, и однажды приятель наш Каки жаловался на Сипе, своего начальника, что он любит все отнимать. Вместе с тем они гораздо богаче простого народа.

Последний не имеет совершенно никакой собственности. Он может пользоваться сахарным тростником, сколько нужно для его пропитания, иногда пользуется хлебными плодами, но кокосов не касается. Народ в этом случае весьма верен юросам. Во время прогулок наших мы часто просили кокосов, которыми были отягчены деревья, но всегда получали в ответ: юрос Сипе, юрос Сеза; и никто не решался сорвать ни одного, хотя весьма легко могли бы всю беду сложить на нас. Лодки, нагруженные плодами, проезжали ежедневно мимо нас из соседних деревень в Леллу, часто приставали у нашего стана, но мы никогда не могли получить у них ничего. От этого мена наша во все время была весьма не изобильна. Все, что мы имели, доставляли нам юросы, и наиболее второстепенные.

Между главными юросами подчиненности мы не заметили. Одно исключение из этого – юрос Тогожа, перед которым и простолюдины и юросы равно унижались. Мы не могли понять, на чем основывалось оказываемое ему уважение. Если бы он признавался за главного старшину над всеми старшинами, что на других островах европейцы называют царем, то, конечно, имел бы сколько-нибудь более других власти, чем-нибудь от них отличался бы и по крайней мере был не беднее других. Ничего этого мы не заметили. Никто не заботился о Тогоже за глаза, и мы о существовании его узнали только случайно. Имущества у него на острове менее почти, чем у всех других; дом его заслонен другими, от которых ничем не отличается и к которому должно пробираться через прегрязный переулок. Одно отличие его дома состояло в низеньких воротах из тростника на улицу; в другие же дома вход просто через отверстие в стене. Не знаю, случайное ли это различие или имеющее отношение к его сану.

Нам не представилось случая узнать, как велика власть юросов над подданными. На чем она основана? И какие имеют средства первые для содержания в повиновении последних? Нам казалось, что все делается само собой. Как в семье все слушают старшего, так здесь все повиновались юросам, без всякого видимого вынуждения или неудовольствия. Ни разу не видал я, чтобы простолюдин в чем-нибудь ослушался юроса; но так же мало, чтобы последний каким-нибудь образом давал ему чувствовать тягость своей власти, чтобы требовал от него невозможного, сердился, бранил его, а всего менее, чтобы бил. Вообще я во все время, независимо от положения или возраста людей, не слышал ни одного с гневом сказанного слова, ни одной занесенной для удара руки. Когда нужно бывало поудалить толпу, одного знака рукой для этого достаточно, одно «сшт!» юроса – и все его гребцы, стремглав, бегут в лодку. Поистине, когда я припоминал, как бесчеловечно поступают на других островах Южного моря старшины с народом, какими полновесными палочными ударами очищают они обыкновенно сквозь толпу гостям дорогу, и сравнивал такое обращение с обычаями здешними, то часто готов был усомниться, между дикими ли я нахожусь. По всему этому казалось, что основанием общественного их здания является добрый и тихий нрав народа. Власть юросов – чисто моральная, повиновение подданных произвольное, и как первым не приходит мысль угнетать последних более, чем было при предках, так последние не мечтают о том, чтобы распространить свои права на кокосовые орехи. Где нет угнетения, там нет сопротивления, где нет сопротивления, не нужно силы, не нужно законов.

Замечательно, что главные юросы живут не во владениях своих, рассеянных по острову Юалан, но все вместе на острове Лелле, и большая их часть – в селении Иате, принадлежащем юросу Сипе. Лелле – как бы столица Юалана. Вероятно, это – мера политическая, служащая к упрочению мира на острове,[375] ибо властолюбивые мысли не могут родиться там, где старшины, находясь всегда вместе, беспрестанно друг за другом наблюдают. На всех высоких островах Каролинского архипелага, по известиям Шамиссо, идет беспрерывная война между разными селениями, юаланцы же не знают, что такое оружие. К той же причине, может статься, должно отнести странное расположение селений на острове, из которых принадлежащие тому же владельцу лежат не вместе, а рассеянно, так что более двух имений того же помещика нигде вместе нет.
Весь народ почитает себя разделенным на три колена: Пенме, Тон и Лишенге; к первому принадлежит большая часть главных юросов: Сипе, Сигира, Алик-Нена, Канка, Симуарка, Селик, Сеза и Нена; Тогожа и Сеоа принадлежат ко второму. Ситель-Насюэнзяп, упоминаемый в их молитвах, причисляется к роду Пенме. Второстепенные юросы и простолюдины принадлежат непременно к тому же роду, к которому и их главный юрос. Это намекает на патриархальное правление, находимое между многими скитающимися племенами. Из рода Лишенге встречали мы только второстепенных юросов и простых людей и ни одного главного старшины.

Наружные знаки уважения весьма просты. Встретив старшего, садятся; проходят мимо его дома согнувшись; говорят с ним тихим голосом и не смотря ему в лицо. Стоять в обществе почитается у них, кажется, таким же невежеством, как у нас лежать. Проявляя дружбу или любовь, обнимают они приятеля, трут носом и нюхают сильно руку.[376]
Юросы ничем по наружности от других не отличаются. Почище прилаженные волосы, поновее пояс, почище тело, свежий цветок в ушах или листок в чубе и большая развязность – единственные предметы, по которым можно различить юроса; и если бы они предусмотрительно при первой встрече, показывая на себя, не говорили «юрос», то мы часто смешивали бы их с простолюдинами. Но лодки главных юросов имеют отличие, состоящее в четырехугольной пирамиде, наподобие крыши китайской беседки, сплетенной из кокосовых веревок и унизанной сплошь маленькими ракушками, которая ставится на площадку, образуемую коромыслами. Под этой пирамидой хранятся обыкновенно плоды, которые они берут с собой.

Цвет тела обоих полов каштановый, у женщин светлее, чем у мужчин. Рост последних не выше среднего. Сипе, из высоких, имел 5 футов 7/ дюймов английских (2 аршина, 6,5 вершка); сложены стройно, но не атлетически; по большей части худощавы. Хотя юросы столько же празднолюбивы здесь, как и в других местах, но так как пища их почти исключительно растительная, то и не достигают они такой непомерной дородности, как старшины на других островах Великого океана, а особенно на Сандвичевых. Один только старец Тогожа имел большое брюхо. Вообще мужчины довольно сильны. Сипе, по-видимому, не из силачей, однажды в шутку поднял на руки и вертел, как ребенка, из стороны в сторону одного из наших спутников, в котором потом оказалось весу с лишком 5 пудов. На лицах их написаны доброта и спокойствие; но вообще черты совершенно незначащие; глаза без всякого выражения, что естественно: лицо приобретает выразительность только в игре страстей, а у них этого, кажется, нет. У молодых людей глаза веселые, а некоторые мальчики могли бы служить идеалом невынужденной веселости.

Женщины вообще непригожи; недостаток румянца – по нашим понятиям необходимая принадлежность красоты, – ненатуральный лоск тела от кокосового масла, отвислые груди делают их дурными. Но из молодых девушек были некоторые, которых большие, полные огня глаза, белые, ровные, как жемчуг, зубы и округлость членов, но более всего выражение доброты и любезности делали прелестными, а невынужденная веселость без наглости и пристойность без застенчивости – необыкновенно привлекательными.
К великой досаде, нашли мы их весьма неопрятными; пороком этим они невыгодно отличаются от других островитян этого моря, телесная чистота которых обыкновенно превосходит нравственную. Эти пригожие лица большей частью покрыты были грязью не менее ситкинских красавиц наших. Это довольно трудно согласовать с чистотой, которую они соблюдают в своих домах. Я думаю, мы показались Сипе большими циниками с нашими куликами и голубями. Увидя однажды перья и прочее, не идущее на сковороду, в углу дворика, на котором мы жили, обнаружил он довольно ясно свое неудовольствие, и мы с тех пор строго соблюдали чистоту.
Гибкость членов их превосходит всякое вероятие. Они сидят подогнув ноги, так что нижняя часть ноги, от колена до ступни, лежит параллельно лядвеям. Когда упирают рукой о землю, то сгиб руки, противоположный локтю, изгибается наружу, образуя вместо входящего выходящий угол.

Постельс не хотел рисовать их в таком положении, опасаясь, что знатоки примут это за грубую ошибку с его стороны.

Невзирая на постоянную жизнь на воздухе, юаланцы чрезвычайно зябки. Только пойдет дождь, они уже дрожат от холода и стараются куда-нибудь укрыться. В одну из моих поездок в Леллу шквал с дождем застал нас на рифе в совершенно открытом месте. Большая часть провожатых моих тотчас разбежалась, а из оставшихся некоторые спрятались за меня и за Мертенса; один же, которому некуда было деваться, взял два плоские камня и держал их в виде ширмы против лица, чтобы хоть какую-нибудь часть тела защитить от дождя.

Мужчины ходят совершенно нагие, за исключением узкого пояса с мешочком, надеваемого наподобие суспензория и удовлетворяющего всем требованиям приличия. Как пояс, так и ткань из волокон бананового дерева, на него употребляемая, называются тол.

Женщины носят кусок такой же ткани по поясу, шириной вершков шесть. Эта полуюбка обвязывается так слабо, что женщины по большей части должны ходить согнувшись, чтобы необходимая вещь эта держалась на сгибе крестца. Но что такое положение делает еще страннее, это – рогожка, служащая им подушкой для сидения, которая серединой прикрепляется сзади к поясу, а во время ходьбы, болтаясь обоими концами, бьет по ногам. Нельзя вообразить фигуры смешнее. Впрочем, этот подвижной стул носят они только дома, чтобы, переходя с места на место, не иметь всякий раз надобности о нем заботиться. Мужчины собирают волосы на затылок и завязывают их точно так, как у нас конские хвосты в сырую погоду. Бороду некоторые оставляют в природном состоянии, другие выщипывают. Они охотно позволяли себя брить нашему цирюльнику. Длинных и густых бород мы почти совсем не видали. Они носят весьма мало украшений, обыкновеннейшее – это цветок или листик, воткнутый в пронятую мочку уха или в чуб; когда же его нет, то нижний конец уха загибается и продевается сквозь мочку. В верхнем конце уха делается также маленькая дырочка, в которую вставляется какое-то благовонное зернышко. У некоторых видел я в этом месте длинную соломинку с крестом на конце, который, поворачиваясь по ветру, вертится с великой скоростью. Некоторые носят на шее ожерелье из цветов; другие – бусы из кокосовой скорлупы и ракушек или продолговатые куски черепахи и т. п. Что касается последних, то мне кажется, что они иногда служат не столько украшением, сколько знаком отличия рода. Часто упоминаемый Каки носил всегда на шее продолговатый кусок черепахи дюйма 4 длиной и около 1/ шириной, а в прощальное угощение, о котором я говорил, все жители Люаля имели то же на шее. У других я никогда этого не видал.

Туалет дам также не очень сложен. Волосы свои оставляют они иногда в природном состоянии, а иногда завязывают в пучок, но не на затылке, как мужчины, а на стороне, и притом не стягивают их так туго. Уши их всегда набиты благовонными цветами и травами, отчего мочки растягиваются, наконец, дюймов до двух в поперечнике и, когда украшение вынимается, то, отвиснув, придают неприятный вид. Одно из доказательств благорасположения дамы, – когда она поднесет цветок из своего уха. Хрящ в носу также пронимают, но я весьма редко видел какое-нибудь в нем украшение; однако иголки наши всегда вкладывались в нос; получив кусочек бумажки, они тотчас свертывали его в трубочку и засовывали в нос. Но самая замечательная часть их убранства – это ожерелье, служащее доказательством, что мода не в одной Европе любит идти наперекор здравому рассудку. Это ожерелье, или, справедливее сказать, хомут, имеет около 9 дюймов в окружности и состоит из бесчисленного множества кокосовых веревочек, завязанных наглухо. Галстук этот никогда не снимается. Можно вообразить, сколько тут в течение лет у особ столь чистоплотных должно, наконец, скопиться всякой всячины… Шеи женщин привыкают к этому украшению, как ноги мужчин к ходьбе по острым кораллам. Мы заметили, что величина его соразмерна возрасту особы: дети носили только по нескольку ниток; вероятно, через положенное время число этих ниток увеличивается. На ногах, повыше сгиба, носят они по одной такой веревочке.

К туалету дам можно также причислить рогожку, заменяющую зонтик, которой закрывают они себе голову и спину, когда идет дождь или сильно печет солнце.

И мужчины и женщины натираются кокосовым маслом – обыкновение, общее на островах Великого океана. Юросы употребляют масло, заранее выжатое, для которого они весьма интересовались нашей посудой; у простолюдинов видел я толченый орех, завернутый в тряпочку, которой они и натираются. Запах этого притирания не плох, но весьма силен и столь прочен, что гребенка, которой Нена провел себя раза два по голове, несколько месяцев удерживала этот запах, сколько ее ни мыли. То же было и с парусиновыми койками матросов, на которых часто сидели островитяне.

И мужчины и женщины испещряют себя узорами без большой симметрии и очень некрасиво. Вдоль рук и ног проведены прямые длинные черты; перпендикулярно к ним коротенькие и т. п. Одна постоянная фигура, которую почти все имели, такова:

  Эта фигура должна изображать птицу. Она помещается на руке выше других узоров; по одной, по две и по три и не поровну на обеих руках. Некоторые думали, что число их имеет отношение к важности сана; я, однако, этого не заметил. Мы не имели случая видеть, как эти узоры наносятся; насколько мы могли понять из рассказов, верхняя кожица соскабливается раковиной, и обнаженная таким образом плева натирается соком растений.

Дома их приспособлены к климату как нельзя лучше. Четыре высоких столба связываются вверху попарно под острым углом и в большей или меньшей высоте от земли, смотря по величине дома. На них накладывается стропило, которое составляется из трех жердей, соединенных таким образом, что концы его подняты около 10 футов над серединой, отчего крыша получает вид огромного седла. Это придает юаланским домам особый характер. К столбам и стропилу прикрепляются поперечные и продольные жерди, вокруг которых переплетается крыша из пандановых листьев, не достигающая земли фута на четыре. Пустое пространство это заставляется щитами, сплетенными из тростника или расщепленного бамбука. Для выхода дыма особого отверстия нет; он выходит в дверь или теряется в верхней части крыши. Из-за высоты домов воздух в них никогда не спирается и всегда бывает чистый и прохладный.

Таково строение всех домов вообще, которые отличаются только величиной и некоторым различием во внутреннем расположении, смотря по их назначению. Большая часть домов сажен двух в квадрате и такой же высоты; но большие обеденные палаты, которых в каждом селении по одной, имеют сажен по восьми в квадрате и от 30 до 40 футов вышины. У последних передняя стена совсем не забрана, на правой стороне есть еще боковая дверь, в левом углу полка, на которую ставится жезл, посвященный Ситель-Насюэнзяпу, тритоновы рога, ему принадлежащие, листья сека, приносимые ему в жертву, и пр., а в землю врыты один или два плоских камня с ямкой посредине, для разбивания корней этого растения. В спальных домах бывает по две двери на передней стороне – одна вышиной фута два, а другая – во всю вышину стены. У небогатых людей, живущих только в одном доме, рогожками отгораживается пространство, служащее спальней. Пол обыкновенно устлан рогожками.

Жилища главных юросов состоят из нескольких домов.

Следующее подробное описание обиталища юроса Сипе даст понятие и о всех прочих.

Стены сложены из больших камней, которыми обнесены все жилища юросов. Довольно странная вещь, что Иат, где живет большая часть юросов, есть владение Сипе. Дом каждого юроса обнесен такой стеной. По приходе с улицы (кстати сказать, весьма грязной), встречается, во-первых, дом, который соединяет в себе назначения наших гостиных, столовых и пр. и который, в отличие от других, я называю обеденной палатой.[377] Тут хозяин проводит большую часть дня, сидя обыкновенно по левую сторону от входа в дом; тут пекутся хлебные плоды, готовят и пьют сека, тут принимает он гостей, сажая почетных возле себя, а прочих в кружок; менее значительные или занятые каким-нибудь делом, мешающим принять участие в общем разговоре, удаляются в другой конец. Тут с утра до ночи бывает стечение народа, которое при нас было обыкновенно так велико, что большая часть должна была помещаться вне дома. Стена из щитов из расщепленного бамбука отделяет внутренние покои юроса, куда никто не имеет входа, кроме него и непосредственно к его дому принадлежащих, к которым причислялись и мы. Войдя в двери, находишь по обе стороны такие же стены из щитов, за которыми по два отдельных дома; один – для пребывания днем старшей супруги Сипе; в другом обитает вторая султанша; в третьем видели мы всегда множество детей не самого Сипе, но каким-то образом принадлежавших егo семейству; тут ночевал и его сын, грудной ребенок от любимой жены, под надзором старой няньки; назначения четвертого дома я не знаю. Миновав коридор, входишь во дворик, на котором три дома: два почти одинаковой величины с другими, третий – гораздо меньше их. В одном из этих домов Сипе ужинал и проводил ночь; в другом отведена была нам квартира, которой мы владели по желанию, перетаскивая туда и нашу байдарку; в третьем (меньшем) ночевала жена его с 4-летней дочерью, тут же собирались к маленькой Сипе подруги и занимались разными играми.

Все пространство за щитами устлано весьма чистыми рогожами из бамбука, кроме пространства, где несколько кокосовых, банановых и хлебных деревьев, образуя маленький домашний садик, приятно разнообразили интересную семейную картину. Все пространство в длину – шагов 70, в ширину – около 30-ти.

Описание домов стоило нам не много времени, описание того, что в них находится, займет нас не дольше, потому что они почти совершенно пусты. У народа, ведущего жизнь столь простую и однообразную, домашняя утварь может быть скоро перечтена.

Посреди каждого дома свисает с потолка большой мелкий ящик, служащий для сохранения от крыс провизии и пр. В двух или трех других местах вешаются маленькие ящики или просто жерди с крючками, на которые прицепляются всякие мелочи: употребляемая для питья кокосовая скорлупа, иногда весьма чисто оплетенная; запасные толы, мелкие рыболовные орудия и пр.; мелочи, от нас полученные, вешались тут же. Корыто из хлебного дерева фута 3 длиной и около 2/ шириной, сделанное в виде лодочки, в котором приносится вода при приготовлении сека, – необходимая мебель каждого дома; оно также служит стулом. Несколько меньших корытец для разных надобностей и станочки для ткания толов дополняют ведомость их домашней утвари.

Толы делаются из волокон бананового дерева. Нитки, приготовления которых мне не случилось видеть, красятся в черный, белый, желтый и красный цвета. Для составления основы есть маленький станочек, на котором вокруг четырех палочек обводится нитка, так чтобы последовательно одна нитка переходила через другую, как в наших станках. Когда основа достигла желаемой ширины, завязывается она на концах и снимается со станка. Когда тол должен быть одного цвета, то дело это скоро кончается, но когда – с узорами, то каждый ряд основы составляется из такого числа отдельных ниток, вместе связанных, сколько перемен цветов. Можно вообразить, какого труда и внимания требует это дело, чтобы все отдельные нитки составили по ширине основы одну правильную черту, и как томительна должна быть эта работа. Тканье подобно нашему. В оба конца основы продеваются палочки; один конец укрепляется за что-нибудь, другой – за пояс работницы, таким образом основа растягивается. Челнок, совершенно подобный нашему ткацкому, с утком, пробрасывается то на одну, то на другую сторону. Замечательно, что даже узел, которым они связывают нитки, совершенно такой же, какой употребляют наши ткачи.

В домах второстепенных юросов в углу, где ставится жезл Ситель-Насюэнзяпа, хранятся большие топоры, которые, по-видимому, почитаются достоянием общественным. Они делаются из больших раковин, обтачиваются коралловыми камнями в виде полуцилиндра, заостряются и веревками прикрепляются к деревянной рукоятке. Часть, приделываемая к рукоятке, делается совершенно круглой, чтобы, поворачивая топор, можно было давать ему выгоднейшее положение при рубке дерева. Самый большой топор, виденный мной, был дюймов двадцать длиной и около четырех толщиной. Топоры эти бывают всякой величины; но самые малые вытеснены отчасти железными топориками, в которые они стараются обращать всякий обрубок железа, им попадающийся. Каменных топоров мне не случалось видеть, хотя они и бывают в употреблении, потому что базальт и другие твердые камни, из которых можно топоры делать, называются «телла».

Обыкновенный нож заменяется острой раковиной, которую носят в поясе или на нижней губе, что придает им странный вид.

Мы не нашли у них никакого музыкального инструмента, даже простого барабана. Вообще они, кажется, не имеют больших музыкальных способностей. Фортепиано и флейту слушали они со вниманием; но ни один из этих инструментов не производил на них, по-видимому, большого впечатления.

К домашней утвари можно причислить и их лодки, о сохранении которых они до такой степени пекутся, что некоторые держат их в домах.
   
Источник: Литке Ф.П. «Путешествие вокруг света на военном шлюпе „Сенявин", в 1826—1829 годах» СПб., 1835—1836
Продолжение



Источник: http://fb2lib.net.ru/read_online/120623#TOC_idp3442008
Категория: 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П. | Добавил: alex (14.09.2013)
Просмотров: 201 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz