РУССКИЕ НА ВОСТОЧНОМ ОКЕАНЕ: кругосветные и полукругосветные плавания россиян
Каталог статей
Меню сайта

Категории раздела

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Друзья сайта

Приветствую Вас, Гость · RSS 26.07.2017, 01:32

Главная » Статьи » 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П. » 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ «СЕНЯВИН». ГЛАВА 8. (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Плавание от острова Юалана Каролинским архипелагом. – Открытие островов Сенявина. – Пребывание на островах Мортлока. 

На рассвете (21 января) увидели мы себя увлеченными течением довольно далеко к NO. Подойдя часу в десятом к северному острову группы, легли вдоль рифа, простирающегося от него к W. На горизонте видны были острова от NW до S. Несколько лодок преследовало нас, но мы не могли принять их, пока не обогнули западной оконечности группы. Первые посетители были два уже пожилых тамола: Ут и Лангепо. Они по первому приглашению сошли вниз и приняли участие в нашем обеде. Вскоре явился и третий, который требовал капитана (выговаривая «капитал»). За такой признак просвещения получил и он место за столом. Ко всему, чем их потчевали, говорили они «мамаль» (хорошо), но лица их показывали, что это было только из вежливости. Они вели себя, как люди, бывавшие уже на судах или, по крайней мере, о них слышавшие. Ничто их слишком не удивляло, хотя все рассматривалось со вниманием. Топоры, кажется, одни имели большую цену в их глазах, прочее они принимали с удовольствием, но ничего не просили, кроме «селле» и «сапесап». Гости наши рано собрались домой и при прощании были одеты в белые рубашки, которые, кажется, в первую минуту их еще более топоров обрадовали. Скоро явился на короткое время и первый знакомец – Селен, который также был облачен в рубашку; и мы их после до самого вечера видели расхаживающими между кокосовыми деревьями в своих саванах, подобно теням в Елисейских полях.

Между тем у борта производилась весьма живая торговля: кокосы, рыба шли на всякие безделицы, но преимущественно на железо. Натуралисты не успевали рисовать множества разнообразных и редкой красоты рыб, из которых крупные составили весьма хороший ужин на всю команду. Веселость и благонравие островитян живо напомнили нам добрых юаланцев. Знакомство с этим народом обещало так много наслаждений, что я решил остановиться здесь на несколько дней, если только найдется якорное место, это в то же время дало бы мне случай произвести астрономические и магнитные наблюдения. Отыскивая вход в лагуну, прошли мы вдоль южной стороны группы на самом близком расстоянии. Риф составлял между островами настоящую плотину, по которой весьма легко было бы переходить с одного на другой, за исключением небольшого пространства между первым и вторым островом с востока, где некоторые думали видеть проход. Сомнение это надлежало решить на другой день.

До дюжины лодок держалось около нас, находя, по-видимому, удовольствие наблюдать за всеми нашими движениями. По временам то с той, то с другой слышалось: «тамол мамаль», «мамаль Лугунор». Они очень хорошо шли под парусами: когда мы имели ходу от 5/ до 6 узлов, они должны были часто отдавать шкоты и удерживать ход веслами, чтобы с нами держаться, хотя был полный ветер и не самый выгодный для них; которые же приводили к ветру, то, как стрела, удалялись.

Осмотрев южную сторону группы, легли мы в дрейф, чтобы связаться с лодкой, больше всех до сих пор виденных нами, которая долго за нами держалась; и хотя солнце уже село, однако три тамола – Оном, Каляль и Тукупас, не колеблясь, взошли к нам по шторм-трапу,[395] потому что огромные коромысла не позволяли лодке пристать к борту. Каляль отличался особенной веселостью и атлетическим сложением тела. Ножи, ножницы и тому подобное, по-видимому, совершенно их вознаградили за полсотню орехов и четыре курицы, ими привезенные, и они отправились весьма довольные, долго крича нам вслед: «мамаль» и пр.

За дождливой ночью следовало такое же утро (22 января). Мы спустились к тому месту, где виделось разделение в рифе, и в 9-м часу лейтенант Завалишин отправился для его осмотра. Часа через два возвратился он с весьма благоприятным известием как о проходе, так и о находящейся за ним гавани. Мы спешили воспользоваться тихим ветерком, который, как нарочно, перешел в SO четверть, и пробрались сквозь узкость в лагуну, а потом буксиром – к хорошему якорному месту под островом Лугунор. Целый флот лодок молчаливо нас сопровождал. Некоторые из усердия брали нас даже на буксир, но, разумеется, только путались самым смешным образом.

Селен в своей рубашке находился все это время у нас, а только что мы положили якорь, явились и другие, из которых приятнейшим для нас был тамол Эбунг, старик весьма простой наружности, но с умом и основательностью. Рассказав мне имена островов этой и соседних групп, стал он называть еще многие другие. Я сейчас же взял мел и, начертя на палубе окольные группы, просил его продолжать, и он начертил мне, с большим соображением, все известные ему острова Каролинского архипелага. Его карта заключала в себе большую часть имен, находящихся у отца Кантовы. Интересно было найти в восточной части архипелага острова Фаунупей и Арау, которые он описывал высокими. Первый, без сомнения, открытый нами – Пыйнипет; последний – может быть, Юалан. Буквы «р» и «л» здесь весьма часто смешивают; Алау мало отличается от Урала. Селен, увидя, чем мы занимаемся, позвал из лодки много странствовавшего тамола Телиаура, который по-своему начертил также весь архипелаг к северу до Гуахана и к западу до Пеллы; первый называют они Уон; трудно бы узнать в этом остров Гуахан, если бы он не прибавил к этому: Рота, Саипан, Марина, Спаньол и Ингрес (Ingles). Я спросил, что еще есть за Пеллы к западу. Он провел черту и показал жестами очень ясно, что там уже небо упирается в землю и нужно под него подлезать. Большие сведения в географии не мешали Телиауру быть плохим космографом. Мы счертили эти карты, как сокровище; но узнали впоследствии, что устные сведения их гораздо удовлетворительнее этих карт. Здесь нет старшины, который не составил бы такой карты, какие мы встречаем у Кантовы и Шамиссо; но все они, сходствуя в числе островов, отличаются во взаимном их положении и расстояниях. Это естественно. Для народа, познания которого основываются на памяти и преданиях, черты, проведенные на бумаге или на песке, не могут иметь того же значения, как для наших умов, порабощенных механическими пособиями. В их глазах черты эти только опора для памяти, для нас они – главное, и мы по ним поверяем свою память. Они не видят противоречия в том, что два острова находятся на расстоянии у одного на вершок, у другого – на два, потому что каждый подразумевает между ними одинаковую продолжительность плавания.

Об их географических познаниях распространимся мы, когда будем говорить о географии Каролинского архипелага вообще.

Между вещами, обратившими на себя их внимание, были дротики и другие изделия с Пыйнипета. Когда они узнали, откуда эти вещи, между гостями нашими произошло общее движение. «Фаунупей, Фаунупей», – переходило из уст в уста. Один из старшин, взяв несколько дротиков, пращей и прочее, показал их из окон каюты островитянам, собравшимся в лодках, рассказал, что мы сами были на Пыйнипете, и много других вещей, конечно, весьма удивительных, потому что в толпе раздавались часто громкие восклицания. После того обо всем, что их удивляло или им нравилось, спрашивали они, не с Пыйнипета ли оно. И так высоко их мнение об искусстве пыйнипетцев, что мебель красного дерева, изумлявшую их полировкой, считали они сделанной, конечно, на Пыйнипете. Воинственные или, лучше сказать, буйные пыйнипетцы играют среди тихого и незадорного народа такую же роль, как жители островов Фиджи в архипелаге островов Дружбы. Они говорят о них, как о каких-то исполинах силы и храбрости; и нам в глазах их придавало, по-видимому, немало цены то, что мы, побывав на Пыйнипете, снесли свои головы.

Когда стемнело, все разъехались, кроме Селена и Эбунга, которые расположились у меня ночевать; музыка произвела на них, кажется, большее впечатление, чем на друзей наших в Юалане. Эбунг не приходил в себя от удивления множеству чудес, им встречаемых, но сохранял вид человека рассудительного и беспрестанно сообщал замечания свои Селену. За все эти новости отплатили они и нам неожиданностью, и не весьма приятной, рассказав, что в архипелаге их на SO от Лугунора есть остров Пыгирап,[396] жители которого питаются человеческим мясом. Селен знаками, весьма выразительными, и с большим омерзением объяснил, как они разрубают человека, жарят, едят и пр. Я спрашивал то же и о многих других островах, но Селен обо всех решительно отвечал, что там этого нет. Если известие это справедливо, то Пыгирап, подобно Пыйнипету, должен быть населен иной от прочих каролинцев породой людей. Но, к утешению читателей, я должен поспешить сказать, что встреченный нами после на острове Гуахане Каролинский старшина Оралитау, также человек весьма толковый, оспаривал это известие, и потому обстоятельство это может еще остаться под сомнением.

На другой день, 23 января, окончив на берегу острова Лугунора астрономические и магнитные наблюдения, отдал я визит моим знакомцам, для чего должен был пройти через весь остров. Необыкновенно сильно первое впечатление, производимое возникающим, так сказать, из воды, садом кокосовых пальм, признанных идеалом стройной и величественной формы, и великолепных хлебных деревьев, благодетельных, как наши цереалии. Вы теряетесь от удивления, с какой мудростью природа умела снабдить человека в двух растениях не только пищей и питьем, но и всеми нужными материалами для домов, лодок, тканей, домашней утвари и прочего, и в них же доставить ему защиту от вертикальных лучей солнца и вместе прохладу и чистый воздух. Но вы скоро приходите в состояние той очарованной царевны, которая осуждена была всю жизнь прогуливаться по волшебному саду, – однообразие вас утомляет; куда ни обернетесь, все одно: нет камешка отличного, по которому можно бы заметить свою дорогу, нет ни права, ни лева; вершины пальм, плавно и как бы в такт колеблемые всегда с одной стороны дующим ветром, однозвучный шум моря, вечно разбивающегося о тот же берег, усыпляют вас, как колыбельная песня. Столь же однообразна и скучна должна быть и жизнь обитателей низменных островов. Обитатели стран околополюсных живут, конечно, веселее. Полугодовая ночь, сменяющая день, столь же продолжительный, забота о пропитании, по временам голодовка разнообразят, хотя и не всегда приятным образом, жизнь их; здесь нет и этого прибежища.

Жилища островитян находятся только в северо-восточной части острова и рассеяны без всякого порядка. Вообразив крышу русской крестьянской избы, поставленной на землю и покрытой вместо досок или соломы пандановыми листьями, будем иметь полное понятие о здешнем доме. Оба конца, обращенные от NO к SW, загорожены щитами из кокосовых ветвей и имеют двери. По сторонам шалаша сделаны в некоторых отделения, наподобие корабельных кают, в других – низкие будки, закрытые со всех сторон, кроме небольшой дыры в одном боку. Эти лазейки, как мы догадывались, были назначены для женщин. В разных местах – домашняя утварь, состоящая из рыболовных орудий, в некоторых – и лодки, посреди обыкновенно очаг, отличающийся только в том месте разводимым огнем, внутри и снаружи нечистота, – все вместе не выдержит и отдаленного сравнения с красивыми извне и чистыми внутри юаланскими домами. Мы недовольны были неопрятностью юаланцев, может быть, потому, что она составляла неприятную противоположность с их прочими добродетелями, но здешние жители в сравнении с ними настоящие циники. Не говоря уже об обитателях их, покрытых пленкой из кокосового масла и желтого имбиря, они не заботятся даже, исполняя на берегу естественные надобности, делать это так, чтобы полная вода всю нечистоту уносила, и не всегда даже уходят для того к берегу, что в Юалане сочлось бы мерзостью высшей степени. В этих бедных и грязных шалашиках ожидал нас, однако, всегда радушный прием, сразу появлялись кокосовые орехи, а вслед за тем и подарки не только от хозяина, но и от всех присутствующих. Совершенную противоположность с таким радушием составляла строгость, с какой они скрывали от нас своих женщин. Одному только из нас удалось видеть мельком, как они, заметив его, со всех ног убежали в лес; за исключением этого случая, ни один не видал женской фигуры. Многие были заперты в клетки, что в домах, другие в особые домики, как мы могли заключить по визгу детей. Все время сопровождал нас один островитянин, который следил, чтобы мы не приближались к этим местам; и он и все другие беспрестанно твердили: «фарак!», указывая дорогу, по которой идти. Что дикие прячут жен, – дело обыкновенное, но я никак не ожидал, чтобы ревность их могла доходить до такой степени. Покуда мы сидели, все были веселы, ласковы и добры; но лишь вставали, чтобы идти, как раздавалось со всех сторон несносное «фарак!» (ступай), которое нам, наконец, не шутя, надоело. Если бы мы были расположены к злоязычию, то могли бы заметить, что, видно, мужья здешние научены опытом, что целомудрие жен их только за оградой щитов и рогожек бывает в безопасности и что для мира домашнего выгоднее не подвергать его искушению.

К покойникам своим они так не ревновали. Они позволяли нам осматривать их гробницы, которые являются совершенным подобием их домов в малом размере, то есть из ветвей сплетенная крыша шагов пять длиной. Над некоторыми построены вторые крыши, во всем подобные первым. Под нижними положены обыкновенно кокосовые орехи. Это, вероятно, гробницы старшин, потому что есть особенное место, просто тычинками огороженное, где, по их словам, также погребены покойники.

В следующие два дня наблюдения и разные другие занятия удерживали меня на шлюпе или у обсерватории; промежутки между работами проводил я весьма приятно в беседе со старшинами, между тем как простолюдины весьма дружески балагурили с людьми нашими, учили их чистить кокосовые орехи и забавлялись их неловкостью. Постоянным моим гостем был тамол Песенг, весьма умный старик, сообщивший мне много любопытных сведений. Не довольствуясь этим, старался он и сам научиться, расспрашивал, откуда и как мы к ним пришли, твердил наши числа и пр. Вообще, лугунорцы показали много рассудительного любопытства, они тщательно осматривали все части судна, измеряли его длину, высоту мачт и пр.

Накануне отправления нашего обошел я остров Лугунор еще раз в сопровождении Песенга. В NO его части наткнулись мы среди густого леса на каменную стену фута два вышиной, образующую круг около 7 шагов в поперечнике с отверстием с одной стороны; все пространство внутри было устлано кокосовыми листьями. Стена эта называется сефеу, подстилка внутри ее – энен. Песенг объяснил мне, что это – место отдыха для уставших, и, растянувшись во всю длину, советовал мне сделать то же. Молодежь из нашей свиты тут же нарвала кокосовых орехов, и мы, отдохнув и освежась, должны были согласиться, что место это совершенно соответствует своему назначению. Кажется, что оно назначено исключительно для старшин, потому что никто из толпы не отваживался войти внутрь ограды, даже для того, чтобы подать нам орехи, и матросы, меня сопровождавшие, как полутамолы, должны были служить посредниками.

На кокосовые деревья лазят здесь точно так же, как на Юалане, перепутывая себе ноги старым пандановым листом. Этим способом влезают они, как по лестнице, на совершенно прямые пальмы (футов 80 вышиной). Мои матросы, решительнейшие из сынов Нептуна, признавались, что никак не могли за ними угнаться. Для очистки ореха втыкают острый кол в землю, о который ударяют его, чтобы разодрать внешнюю кору. И то и другое, впрочем, утонченность, которой на других островах Полинезии, например, на Сандвичевых, не знают; там островитяне влезают на самые высокие деревья без всего и очищают кору зубами.

До позднего вечера бродил я между жилищами островитян, встречая везде тот же ласковый прием. Хотя несносное «фарак, фарак», лишь подойдешь к месту заключения жен, и теперь нас преследовало, но, кажется, что строгость их заключения несколько уменьшилась. Под вечер встретил я у дверей одного дома старушку, которая не думала от меня спасаться, но на которую я, из отмщения, не обратил никакого внимания. Вслед за тем увидел двух молоденьких девушек, сделавших мне обыкновенное приветствие: «Тамол мамаль». Позднее время, к сожалению, не позволило мне продолжить беседу, сколько бы хотелось; я успел только подарить им, к большой их радости, несколько безделиц и увидеть, что они очень пригожи и как лицом, так и убранством почти не отличались от юаланских девушек. Только тол их был, кажется, вершка на два шире.

Когда я объявил старшинам о намерении моем идти на другой день в море, то они казались опечаленными. Песенг весьма понятно объяснил мне, что он, оставшись в Лугуноре, будет плакать, и когда мы уже будем в России, часто будет вспоминать: «Что-то делает капитан Лицке?» У нас назвали бы это просто пошлой учтивостью, но в устах так называемого дикого слова эти были выражением истинно доброго сердца. Объявление мое произвело общую суматоху на острове. Все торопились по возможности воспользоваться еще кратким нашим пребыванием. Все несли кур, петухов и у кого что было и просили гвоздей, ножей и пр. Я воротился с порядочным запасом всякой всячины. Из подобного же расчета пригласил я к себе ночевать Селена и Песенга, желая воспользоваться еще их беседой. Между прочими сведениями узнал я от них здешние названия многих главных звезд. Они большую часть ночи проболтали между собой, не только не заботясь о том, что не давали мне покоя, но еще будя меня всякий раз, как показывалась в люк новая примечательная звезда.

С рассветом 27 января стали готовиться мы к морю, потому что нас здесь ничто более не удерживало. Группа была описана подробно на гребных судах; хронометры поверены, и сделано множество лунных наблюдений. Я имел много прощальных посещений, одарил всех приятелей железными инструментами, не забыв и безделиц для жен их, и простился, приняв уверение, что они очень по мне плакать будут.

Около 11 часов вышли мы в море, потеряв при съемке с якоря верп (четвертый, меньше чем за год), который, вероятно, задел за камень, ибо все усилия людей могли только порвать кабельтов, не пошевеля верпа.

Между широтами 5°17′ и 5°37′ N и долготами 206°1′ и 206°23′ W лежат три низменные коралловые группы, в которых насчитывается до 90 островков разной величины. Острова эти в первый раз были замечены английским капитаном Мортлоком в 1795 году и под его именем означены в атласе адмирала Крузенштерна, а вследствие этого и у нас. Самая восточная из этих групп – Лугунор – представляет вид овала и имеет 18 миль в окружности. Остров Лугунор, в восточном углу этой группы, изгибается подковой и образует весьма хорошую гавань, названную гаванью Шамиссо в честь ученого путешественника, который первым доставил некоторые достоверные сведения об этом архипелаге. Ширина острова от полуверсты до 150 шагов. Середина его, около 7 футов над водой возвышающаяся, покрыта хлебными деревьями, а берега – наибольше кокосовыми и пандановыми, отягченные плодами вершины которых со стороны лагуны часто нависали над водой. Южная часть острова песчаная, но в северной много чернозема, на котором расположены плантации клещинцовых растений [аройник], требующих непременно сырого грунта, а в соседстве с ними и все жилища островитян. Плантации эти пересечены узкими каналами, служащими для снабжения водой всех частей, и кажутся в то же время межами между собственностями разных старшин. Окружающий их лес образует прелестную панораму, в которой все виды растений и в бесконечном разнообразии, не будучи заслонены ничем, представляются с самой выгодной точки зрения, чтобы дать понятие об общем характере растительности низменных островов.

Пресной воды на острове, естественно, нет,[397] кроме дождевой, скапливающейся в ямах и еще в необыкновенного рода хранилищах, в ямках, выдалбливаемых нарочно для этого на пнях кокосовых деревьев, имеющих наклонное положение. Воду в ямах находили мы всегда нечистой и с дурным запахом. Скудного запаса этого жителям достаточно, потому, во-первых, что они пьют весьма мало, и, во-вторых, потому, что необходимая для нас стихия эта заменяется превосходным напитком, который природа неутомимо готовит им в плодах кокосового дерева. Это настоящий ключ жизни, велением божиим источаемый одним ударом железа.
Лугунорцы не изменили выгодного мнения, какое мы имели о единоплеменниках Каду. Мы нашли их гостеприимными, добродушными, скромными, приятного обращения. Они не имели той детской к нам доверчивости, как добрые наши юаланцы, оттого, может быть, что опытнее их и знают от жителей групп, имеющих чаще их сношение с европейцами, что нам, просвещенным, не всегда и не во всем можно доверять. Однако это ни на минуту не расстраивало доброго между нами согласия. Они – народ торговый и умеющий соблюдать в этом свою выгоду. Правило их, торгуя, получить как можно больше, дав как можно меньше; но для достижения этого не прибегали они никогда к обману, а того меньше к воровству. Во все время не видали мы ни одного примера последнего порока. Но, называя их искусными торгашами, я не имею в виду, чтобы они были корыстолюбивы; они оказывали нам гостеприимство и услуги, по-видимому, из одного удовольствия угодить. Молодежь по первому знаку взлезала на деревья за кокосовыми орехами, носила за нами наши вещи, ничего за то не требуя и всегда довольствуясь тем, что было дано. Если некоторые из них, и даже степеннейшие, оказывались попрошайками, то это находит достаточное извинение в крайней их бедности и весьма естественном желании получить необходимые для них вещи, не имея средств за них заплатить.

Одно из доказательств добросердечия человека в том, что он легко привязывается к человеку, от которого ожидает взаимности, и лугунорцы вполне подходят под этот разряд людей. Каждый из нас имел одного исключительного приятеля. Моим был Селен, с которым я в доказательство дружбы должен был поменяться именем. Обычай этот столь же общий здесь, как и в других местах Полинезии. Заключая этого рода союз, берутся руку за руку и тянут с усилием в противные стороны, как бы затягивая узел дружбы. Непомерная их ревность лишила нас возможности видеть их в семейной жизни, но нам казалось, что они очень привязаны к своим женам и детям; и возможно, что и запирали их они, заботясь об их безопасности. Они часто просили у нас подарков для своих жен и детей и полученные от нас лакомства, как сахар, сухари и т. п., обыкновенно прятали в пояс, чтобы отнести им.

Мы не имели случая узнать подробно основания и пределы власти тамолов. Приятель мой Селен старался мне внушить, что он начальник всей группы и что Песенг, Телиаур и другие, хотя и тамолы, но его «пуик». Это слово, кажется, обозначает подчиненного, потому что у Намолука один тамол спрашивал об офицерах, не пуики ли они в отношении ко мне, как к тамолу. Однако никто не оказывал ему ни малейшего уважения, и, кажется, он был не богаче других. Одно отличие старшин в том, что они имеют по нескольку домов; особый для женщин, особый для больших лодок и т. п. Вообще не заметили мы здесь следов исключительного права на землю или произведения ее, как на Юалане. Нам казалось, что всякий имеет свое.

Рост лугунорцев вообще больше среднего. Сложение стройное и сильное. Цвет тела каштановый, лица плоские, нос вверху вдавленный и к концу вздернутый; губы толстые, зубы ровные и здоровые, глаза большие, черные, на выкате, иногда быстрые, но большей частью без выразительности. Бороды у некоторых довольно длинные, но редкие. Длинные и густые черные волосы, склонные к кудреватости, иногда собираются в пучок на затылке и обвязываются пращей; в этот чуб втыкается трезубчатый с рукояткой гребень, на котором развеваются два или три хвостовые пера парящего фаэтона; иногда волосы сбиваются и образуют огромную прическу, подобно как у жителей Новой Гвинеи. Пояс их, который и здесь называют тол, – это кусок ткани около / аршина шириной, проходящий сзади наперед между ног и отличающийся от юаланского тем, что не имеет мешочка. На плечи накидывается часто упоминаемый плащ, похожий на южноамериканское пончо или на ризу католических священников, который мы нашли уже на островах Сенявина. Это кусок ткани, выкрашенный обыкновенно в желтую краску, длиной 3, шириной 1/ аршина, сшитый по длине из двух полотнищ и имеющий посредине отверстие для пропуска головы. На голове носят конические шляпы, весьма искусно сделанные из пандановых листьев, защищающие их совершенно и от солнца и от дождя. Эти зачатки одежды были причиной, что они с большой охотой брали рубашки и всегда носили; напротив, юаланцы никакой цены им не придавали.

Инструмент, которым насекаются узоры на теле, имеет вид топорика или, вернее, шляхты около 4 дюймов длиной, с иззубренным острием. Его наставляют на тело и ударяют по нему слегка палочкой, покуда он пробьет верхнюю кожицу, которую потом натирают или соком растений или углем. Ноги и грудь покрываются прямыми, продольными чертами, что первым придает вид полосатых чулок, на руках же бывает много рыбок около дюйма длиной. Замечательно, что фигуры эти носят названия разных островов. Песенг имел на левой ноге выше колена несколько рыб и крючков, которые означали Лугунор и соседние группы, потом каждая линия на ноге и на руке имела название какого-нибудь острова, начиная от Фаунупей и до Пеллы. Когда он перечел все острова, осталось несколько черточек лишних, которые он назвал Манина (Манила), Уон, Саипан, а когда и этого не довольно было, то, смеясь, стал называть Ингресс, Руссиа и пр. Может быть, это обыкновение введено, чтобы легче сохранять в памяти острова своего архипелага. Это род географических четок. Некоторые из нас заключили из этого, что островитяне имеют обыкновение насекать узоры на каждом острове, к которому случится пристать, и по последним называют и первые. Нас уверяли, что женщины испещряются с большим вкусом в местах, закрытых толом. На шее носят ожерелья из кокосовых ниток или из колечек, сделанных из кокосовой скорлупы, или из раковин; иногда кусочки черепахи. В растянутые мочки ушей вставляют цветы, а иногда кусочки дерева дюйма два в поперечнике, выкрашенные желтой и черной краской. Некоторые тамолы отличаются китайским щегольством отращивать ногти больших пальцев.

От природы смуглый цвет лица делается неприятнее от натирания порошком оранжевого цвета, добываемым из корня растения. Порошок этот употребляют они точно так, как колоши охру и сажу. Некоторые натирают им один лоб, другие все лицо или только брови и т. д. Тамолы красят одни только ладони. Но вообще около них так много этой краски, что после получасовой с ними беседы, конечно, и руки, и платье, и белье будут ей запачканы.

От народа, пачкающего свое тело, вместо того чтобы мыть его, нельзя ожидать опрятности. Волосы их населены животными. Я не могу сказать решительно, лакомятся ли они ими, но, судя по некоторым ухваткам, думаю, что, если они и не такие отчаянные фтириофаги, как юаланцы, лакомство это не совсем им чуждо.

Пищу доставляют им кокосовые и хлебные деревья, корень таро и рыба. Из кокосовых орехов делают они некоторый род крошонки. Из сока, извлекаемого из самого дерева, приготовляют напиток, весьма полезный в то время года, когда плодов вообще бывает мало. Из кокосов и таро делают род каши, весьма невкусный. Хлебных деревьев на островах много, но плоды были при нас, кажется, не в поре, потому что мы получили один только плод печеный, мелкий и с зернами. Плоды эти заготовляют также впрок, квася в ямах. Скиснув, превращаются они в зловонное тесто, называемое пуро или гуро. Мне не случалось видеть, чтобы они ели плоды пандана. Солонина наша им не нравилась, но голубей и кур они ели с удовольствием. Первые водятся на острове только дикие, но последних жители приучают к домам, хотя в пищу, кажется, их и не употребляют. Мы нашли у них также собак и кошек. Последние называются «като», из чего явно следует, что или они сами вывезли их с Марианских островов, или испанцы завезли их к ним. Собаку называют «колак», слово, похожее на «галаго», малайское название этого животного, из чего должно заключить, что оно вместе с человеком перешло туда из Азии, хотя виденная нами большая собака и казалась европейской породы.

Кроме пращи, чисто и со вкусом сплетенной из кокосовых волокон, не нашли мы между ними никакого оружия, – доказательство, что война не часто их посещает, если она им и не совсем неизвестна. Мы вовсе не видели каменных или из раковин сделанных топоров. Железо, путем торговли с другими островами получаемое, вытеснило это первоначальное орудие народов диких. Мы снабдили их на несколько лет железом, которое, кажется, начинало у них становиться редкостью; кроме одного большого ножа и нескольких топориков, не видали мы у них железа. Жители островов, не имеющих постоянного сношения с европейцами, едва ли выиграли, заменив камень железом, ибо, отвыкнув от первого и не всегда имея случай получить последнее, могут терпеть недостаток в необходимейших орудиях.

Всякие железные вещи брали они с жадностью, но охотнее всего топоры. Мы снабдили их и другими инструментами, показав употребление их, и, вероятно, они не обратят струга в топорик, как Тогожа. Огнивам и кремням, а также иголкам чрезвычайно радовались; много спрашивали точильных камней, которыми мы, к несчастью, не запаслись. Бусы и другие подобные безделицы почти никакой цены не имели в их глазах.

Станок, на котором изготовляются ткани из банановых и кокосовых волокон, почти во всем подобен юаланскому. Сами ткани уступают в тонкости и чистоте отделки юаланским и еще больше пыйнипетским. Они красятся обыкновенно в желтую, довольно непрочную краску.

Рыболовные орудия делают честь изобретательному их уму. Главнейшее из них устроено на основании наших мереж, чтобы впустить рыбу в запертное пространство и преградить ей выход. Это ящик, сплетенный из сухих прутиков и расщепленного бамбука, длиной от 2 до 3 футов, шириной от 1/ до 2 футов. Дно ящика плоско, а верх образует к одному концу сферический свод вышиной от основания около двух футов. Противоположный конец имеет отверстие около полуфута ширины и 9 дюймов в вышину, от которого внутрь садка на фут или больше идет канал, через который рыба удобно может входить в садок, удерживается же не только затруднением найти выход, но и несколькими веревочками, протянутыми поперек внутреннего устья, которые ее пугают. Эти ящики опускаются на дно моря, на глубину от 10 до 15 сажен. Их отыскивают после, глядя с лодки в воду, подымают особого рода якорями за прикрепленную к верху петельку и обыкновенно находят более или менее наполненными рыбой.

Они имеют также сети в виде больших кошелей, род кружки из листьев с ручкой, которой захватывают маленькую рыбу. Ловят также удочками и колют копьями, но не имеют неводов.

Лодки, на которых островитяне проводят половину своей жизни и совершают плавания, о каких финикияне и думать не смели, нашли мы, хотя не в таком совершенстве, как ожидали по преувеличенным рассказам прежних путешественников, однако вполне соответствующими своему назначению. Большие лодки, постройка которых стоит им непомерных трудов,[398] берегут они, конечно, как драгоценность; мы весьма мало видели на воде лодок этого рода, большая часть сохраняется в особо устроенных шалашах. Вещь, играющая столь важную роль в существовании целого народа, должна быть описана обстоятельно.[399] 

Одна осмотренная мной лодка, которая была еще не из самых больших, имела 26 футов длины, наибольшей ширины посредине 2/ фута, глубины тут же 4 фута. Лодки длиннее 6 и 7 футов весьма обыкновенны, а некоторые имеют до 40 футов длины. Оба конца лодки одинаковы. Бока ее, почти плоские, сходятся клином к основанию; сам киль имеет около 10 дюймов ширины и снизу закруглен. Бока состоят из нескольких досок хлебного дерева, связанных кокосовыми веревками, пазы между ними, как и дырочки, в которые продеты веревки, замазаны очень надежно известкой, добываемой из пережженного мадрепорового камня. Прочность замазки этой удивительна. Невзирая на испытываемые лодками качку и толчки, они никогда не текут пазами. Мне не случалось видеть ни одной лодки с несимметричными боками, то есть чтобы один бок был плоский и вертикальный, а другой наклонный или выпуклый, о которых со времен Дампиера и Ансона во многих путешествиях упоминалось. Мне даже кажется, что какая-нибудь неправильность в построении лодки, весьма естественная при совершенном недостатке всех механических и математических пособий, послужила поводом к такому замечанию. На обоих концах лодки возвышаются наделки. Низ лодки покрывается черной краской, а верх желтой или красной.

Одна из важнейших частей этих судов – коромысло, составляемое следующим образом: на средине лодки, перпендикулярно длине ее, утверждены в расстоянии футов четырех одно от другого две поперечины а, а (фиг. 1) длиной 10 футов (кыйо; у Фресинета – гиа), соединяющиеся внешними концами с диагональными раскосинами в, в (масяныфенг, у Фпесинета – метаверам), внутренние концы которых прикреплены к борту лодки в расстоянии футов трех или четырех от обоих ее концов. Брус из хлебного дерева, обделанный в форму лодки, с, с (там) длиной 10 футов и 1 фут в квадрате присоединяется параллельно длине лодки к концу коромысла стойками или вилками d, d (эам), которым дается такая высота, чтобы когда лодка стоит прямо, то отвод или поплавок этот лежал на воде и не допускал ее опрокинуться на сторону. Фигура 5 изображает способ соединения поплавка с коромыслом. Трапециальная площадь, образуемая коромыслом, застилается жердочками и окрывается, для удобства ходьбы, рогожками. Часть этой площади, смежная с бортом лодки, фута 3 или более в ширину (i, i), делается дощатая и образует как бы палубу лодки, на которой большей частью держатся люди. Палуба эта не доходит до концов лодки футов по восемь с обеих сторон, тут оставляется свободное пространство для действия веслами. В каждом конце лодки по 3 и по 4 банки, служащие и бимсами (е, е). На борту, противоположном коромыслу, утверждается возвышенная площадка фута четыре в квадрате, несущая коробку или клетку K, в которой под выгнутой сводом крышкой сохраняются провизия и имущество, а в случае нужды может укрыться и часть экипажа. Подобная же коробка, но поменьше, а иногда и долбленый ящик, ставится посреди коромысла.

  Для мачты кладутся на дно лодки почти под коромыслами два поперечных бруса. Мачта нижним концом упирается в задний брус, прислоняется к переднему коромыслу[400] и в этом наклонном положении укрепляется двумя вантами с каждой стороны (s) и еще одной, крепящейся у самого поплавка t. К носу и корме идут еще по две снасти, которые можно уподобить штагам и фордунам (и, и, и). Треугольный парус, сшитый из рогожек, плетенных из листьев пандана, привязывается к двум рейкам l, т, соединенным свободно в галсовом углу; он подымается фалом, прикрепленным на одной трети от верхнего конца рейки и проходящим в отверстие или вилочку вверху мачты; нижний конец рейки упирается в банку, нарочно сделанную в самом конце лодки (h, h) (фиг. 1), и поддерживает таким образом вместе с мачтой весьма тяжелый парус. Шкоты п, п от нижней рейки и брас от верхнего конца рейки в l служат для управления парусом; р, р иq, q – гитовы, которыми парус подбирается, когда идут на фордевинд или хотят его убавить.

Лодки ходят обоими концами вперед, именно так, что поплавок остается всегда на ветре. Для поворота на другой галс отдается, во-первых, шкот, чтобы остановить ход лодки, потом галсовый угол паруса снимается с банки h, в которую упирался, и несется под ветром мачты к такой же банке в другом конце лодки, в ту сторону, в которую наклоняется и мачта; движению этому, требующему осторожности, помогают штагами и фордунами и, и; опустя легонько угол паруса на банку h, натягивают шкот, и лодка пошла вперед другим галсом.

Когда не нужно особенной точности в управлении, то довольствуются одним шкотом, который довольно потравить или потянуть, чтобы заставить лодку спуститься или подняться к ветру, и этим средством умеют они держать лодку с удивительной точностью на одном румбе; но, приставая к судну или к берегу, правят обыкновенно с кормы веслом, реже – некоторого рода рулем, весьма несовершенным. Это доска, имеющая с одного края выемку r, r (фиг. 2), которой она вешается у борта на болтик fg (фиг. 1), а с другого – рогульку, служащую румпелем. Головка руля привязывается сверх того свободно веревкой к банке внутри лодки. Рулевой сидит на борту лодки, прислонясь к вертикальной наделке и имея одну ногу в лодке; другой ногой, висящей в воде, помогает руке, управляющей рулем за румпель. Орудие это употребляется чаще всего при ходе полным ветром. Оно кажется дурным подражанием рулям, замеченным островитянами на европейских кораблях; они видели возможность заменить весьма затруднительный способ управления лодкой веслом от руки; но, не имея ни железа, ни железных орудий, не нашли лучшего средства приспособить руль к лодке. Управление им весьма тягостно и не всегда производит ожидаемое действие на лодку, все люди чередуются на этом посту, на котором, кроме труда, подвергаются явной опасности скормить акулам ногу, висящую в воде.

Большая длина этих лодок в сравнении с шириной делает то, что они весьма хорошо держатся к ветру, дрейфуют мало и, стало быть, лавируют с удивительной выгодой. Полные ветры гораздо менее для них выгодны; особенно при большом волнении, когда коромысло претерпевает жестокие сотрясения, и нельзя не удивляться, как оно не раздерет швов, связывающих лодку; и при этом течи пазами почти никогда не бывает. Полных ветров каролинцы не любят и предпочитают сделать несколько сложных курсов, лишь бы иметь всегда ветер с боку.

Когда лодка опрокинется, находящихся в ней людей обыкновенно бывает достаточно для ее поднятия. Плавая вокруг, освобождают они, во-первых, мачту, свертывают парус и собирают все мелкие вещи, находившиеся в лодке. Потом часть людей становится на коромысло и, погружая его, поворачивает лодку до половины, другие вешаются на край площадки, что на другом борту, и скоро совсем выпрямляют лодку; наконец, отливают воду лейками.

Обычные лодки устроены подобным же образом, но они гораздо меньше. Большие из них имеют от 15 до 18 футов длины; меньшие – это челноки, едва одного или двух человек подымающие. Веревки, в снасти употребляемые, вьются, как и везде, из кокосовых волокон. Жители ими дорожат так, что под конец веревку сажен в десять длиной и толщиной дюйма два не уступали иначе как за топор. Хотя они и в половину не выдерживают против наших пеньковых, но все могут сделать подспорье такелажу, и потому не должно пропускать случая ими запасаться.

Жители Лугунора – самые восточные из мореходствующих каролинцев. О путешествиях их, обширной торговле и географических познаниях, которыми народ этот столь выгодно отличается от всех других народов Океании, будем мы говорить ниже, когда, посетив многие другие группы этого архипелага, короче познакомимся с интересными их обитателями. Плавания эти ведут их, естественно, к наблюдению светил, которыми они руководствуются вместо компаса. Они имеют названия для всех главнейших звезд, для разных времен дневного течения солнца, для каждого дня лунного месяца: горизонт разделяют они на 28 точек, различаемых по именам светил, которые близ этих точек восходят или заходят; это, конечно, самый натуральный и верный способ для того, кому не случается значительно менять широты и для кого, следовательно, амплитуды светил мало меняются; в этом положении находятся каролинцы того архипелага, который простирается главным образом по параллели.

Все это находим мы и у жителей Юалана. Сходство это, конечно не случайное, доказывает, что и домоседливые ныне юаланцы принадлежат к тому же странствующему племени, но, брошенные на островок, от всех других отдаленный и снабжающий их в изобилии всеми потребностями жизни, отвыкли от путешествий до того, что даже употребление парусов забыли. Вместе с тем стеснялся и круг их понятий; с лугунорцами объяснялись мы гораздо легче, чем с ними. Тихо-Браге лугунорский, Телиаур, отодвинул за острова Пеллы то место, где должно подлезать под небо, если хочешь идти дальше. Юаланцы, конечно, уже в 20 верстах от острова, если бы кого-нибудь по случаю отнесло на такое расстояние, развязали бы чубы свои, чтобы не повиснуть ими на рогах луны, подобно Авессалому.
Сличение языков дает новое доказательство одинакового происхождения обоих народов. В немногих собранных нами словах нашлось до двадцати выражений, относящихся к самым обыкновенным понятиям или вещам, или совершенно одинаковым, или, по крайней мере, весьма сходным. Половина основных чисел десятичной системы одинаковы. После этого труднее, может быть, объяснить встречаемые между обоими языками различия в некоторых числах, в названиях светил, эпох дня, солнца, луны, мужчины, женщины, почти всех частей тела и т. п.

Язык лугунорский гораздо труднее юаланского для выговора и далеко не так приятен для уха, да и они не так легко выговаривали наши слова. Обстоятельные люди говорят тихо и внятно, но молодежь, как и везде, бормочет.

Для морехода группа Лугунор представляет не больше помощи, чем все низменные острова: найдет ли он пресную воду – будет зависеть от изобилия или недостатка дождей; дров здесь нет; на хороший запас кососовых орехов надеяться можно, но хлебные плоды бывают только временно.

Источник: Литке Ф.П. «Путешествие вокруг света на военном шлюпе „Сенявин", в 1826—1829 годах» СПб., 1835—1836

Продолжение



Источник: http://fb2lib.net.ru/read_online/120623#TOC_idp3442008
Категория: 1826-1829 "Сенявин" Литке Ф.П. | Добавил: alex (14.09.2013)
Просмотров: 113 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz